***
... губи - намет на шнурівці із змій мовчання.
Руки - намисто, заплутане в простирадлах...
Поза впокорення...
Тихо стоять прочани.
Бог самотиння цілується з циферблатом
вітру, що миє жертовник, хиткий, мов жито
й колос життів, не вкорінених в теплих водах...

Місяць, мов заєць, в пастку біжить, біжить, і
тихим мисливцям на місяць рушниці родить -
тихі рушниці - на стіни, на скроні, схили
кепського смутку, що чаєм стікає в ковдри...

Бог самотиння вдихає в них порох сили.
Бог самотиння - чуттєвий, жовтаво-добрий, -

привиди пострілів в скринях пандорок носить
жертвам своїм, на вітер їх розпускає,
ловить, тримає в долонях шершаво-осих,
в ранах-долонях,
в ямах, яких - немає...


***

Сині свічки й пелюстки... Не кривлять долоні?
Що в твоїх ліктях і спинах, багатоликий?
Люди, що вийшли із світла, мов пітьма - з лона
гір, а ті гори для сонця - гіркі, мов ліки, -
ріки, мов сльози - в зіниці, ізнизу - вгору...

Що в твоїх ліктях?
Олені?
Вівці?
Храми?

- Люди, одягнені в теплий прозорий сором.
Люди, поранені висохлими вітрами.
Снігом поранені ельфи дахів, примерзлих
до лантухів птахів, на яких не тисне
ручка повітря...
Люди, що шкірять леза
на павутинні самотності - в соннім лісі
в ліктях твоїх...

Тримаєш його, мов торбу -
що ти тримаєш?
Чи втримаєш?
Чи не згубиш?

Тихі дуби співають жовтохворобно.
Крихти суниць кусають, мов землю, губи
тиші дзвінкої...
Білий спектакль намету
перед хижацьким панством, затерплім в зливі...

Постать хитається в мороці ледве-ледве...
Постать в очах тримає криваві сливи...
Постать боїться вимовити руками
світ, що їй підкорився - і світить гнівом...

Що в її ліктях?
Небо, мов білий камінь,
й душі закашляні, що недоречний лівер
драм і мовчань витісняють з легенів в руки
гір, і річок, і дахів, і тварин, і духів...

Як ти їх зловиш, велетнів нескоренних,
жалібних, наче мухи?

***

Мухи - у мушлі неба, у мушлі вітру...
Мушлі - у вухах люду, що носить мушлі,
мов амулети і зашморги...
Тільки діти
мають неторкані жертви, що звуть їх - "душі",
й зватимуть кілька ще вільних миттєвих сплесків
духу самотності в глечику літ і злетів....

Бог самоти розглядає їх, наче фрески,
крізь мікроскоп розчулений кулемету:
хай підростуть ще,
хай накупують "спати" -
стисло і наскрізно, нарізно і крізьслізно...

Поки що - тільки мухи - немов солдати
кволого Ганса:
розплавлені і залізні,
ясно-смарагдові,
м'ятні та валер'янні, -
в небовій мушлі,
в землі - аж по вінця сказу....

Він їх - в долоні,
в провалля,
в бермуди,
в рани...
Він їх не ловить - впускає в холодні класи
школи, де вчаться мужності з мушлі "слабко",
де зображать на дошці, мов ігрек, - зморшки...

Небо до бога навіть здіймає лапки.
Небо ховає голову в землю-кошик -
страусом...

Й - зникло...

І там, де ще можна - бути
душам
і де залишається сміх назавше,
небо в долоні дитини тремтить від люті
й жаху, немов ховрашок...

***

Глаза - как мухи - в перьях мельхиора,
и махаонно дразнятся: цап-цап...
Давай с тобой рыбачить, чтоб на шторах
плясали два живца для двух живцят.

Рыбалка - жизнь.
Насаживай!
В засаде
сиди, тяни - воздастся... Не спугни!
Мы - водные вампиры-саламандры,
на алые песочные огни

бросающие вызовы и пляски..
Минуй нас, бог омриянных корыт!
Луна в надрывных пузырьках шампанских
других придурков пусть навзрыд манит!

Мы - странные охотники за кладом -
за папоротным блеском чешуи...

Ты прыгаешь.
Я прыгаю.
Так надо.
Смотри -
круги -
пошли,
пошли,
пошли...


***

...когда глаза луна вдевает в куртку
покатой крыши в мучениках-мяфф,
у нас, как крылья, зреют руки-удки,
мы ловим щук из теплых незабудок
для памяти, в которой можно - вплавь
пересидеть все "если бы" и " зря мы..." -
позднее, когда в водоросли - мы...

Рыбалка...
Потолок висит, как замок,
над заводью...
Часистый демон замер.
И двери, словно ивушки, - слепы...

Клюет и плачет свет на подоконник.
Но что нам - клев?
Из тела твоего
вылавливать шекспирскую Верону,
прокуренность балладскую вагона
дарить тебе...

Патруль береговой
лягушек оштрафует браконьеров,
багдадскую злодейскую звезду
поймавших на покусанные нервы,
на темноту из адовой консервы,
и на виноточивую лозу
зрачков-невид...

Сквозняк...
Все штрафы - сдуло...
Ловить! -
башмак,
тень яблока,
следы
желальных рыб, прошедших на ходулях
по рыбакам, отлитых, словно пули,
из серебра невидимой воды...

Ловить...

...как крылья, зреют руки-удки.
Клюется время бешеной совой...
Луна, как пес, плетется в тучу-будку -
смотреть с цепи, как щуки-незабудки
в песок уходят сны метать взапой...



***

Что я могу выловить из-под кожи твоей, хороший?
Пару бессонных цунами в масках покоя?
Парочку чертиков, пахнущих терпкой дрожью
талого снега рыбьей тягучей крови?

Что я могу выжать из сжатой тяги
губ, молчаливо тлеющих, словно вата -
в ватнике неба закатного?

Вот собаки
с неба дождистый сахар и лимонадный
дождь лижут воем...
Вот коченюги-птицы
с неба сдирают перья летяг конвойных...

Что я могу, мой хороший, когда нам спится
так, что в песок врастаем темно и больно -

в теплый песок двух кож,
как обломки лодки -
в воду,
как реки - в рубашку на шаре круглом?

Руки гуляют, как под танцоркой-плеткой
доброго Карабаса - седые куклы.

Как под хвостаткой-белкой - мыслята воли
в желтых палатах,
как под неправдой - правды...

Что я могу?
Только ресницей голой
падать в дыхания сонного теплый кратер,

и на живца рыболовить рассветы, чтобы
в каждой горсти суток нести их к морю
и отпускать - в вольный невинный шепот
нашего "вместе" из слипшихся двух "порознь"...


***

... и вот так вот висишь - как солнце - на паутинке,
словно вдох - на губе, золотистом крючке любви.
И ни смерти, ни сна.
И комната - словно льдина -
по костру зажигает и шепчет: "плыви-плыви!"

Ну, плыви, моя рыба!
Желания - словно цапли -
на закатанной левой корчатся в камышах.
И ни жизни, ни даже намека на то, что завтра
мы прокиснем в лимонах на едких тупых ножах.

И ни лжи, и ни правды, что эта любовь -на вырост -
в два пергамента козьих в бутылке для детворы...
Знаешь, маленький шлиман еще не нашел папирус
из развалин Трои.
Так что давай - твори! -

наши рыбские прятки
в прядках дремучих речек,
на крючке океана, верящего в уху
из песка и воды, подушки - в шершавый жемчуг
наших щек чешуистых, и в звездочки на боку,

в пацана-небесенка с банкой-спасалкой,
в чайку-
цветкоедку,
в себя - баюку снесенных крыш,
и в русалку, которая беды червивой майкой
достает со дна и щебечет им "кыш-кыш-кыш".

Что могу я - висеть - на волосинке ночи,
доставать пескарей из ранок твоих живых...
Что ты можешь - звенеть в кувшиночный колокольчик,
отгоняя пришельцев с острова облепих
и налепленных кухонь...

Что можем мы - нежно таять
языками - на безъязычии...

Ветер, тссс!

Ты, летящий по камню, - ты видишь, как мы взлетаем?

Ветер думает: "стервецы".

Яркая краска - укус Матисса -
жирной змеей между скользких пальцев...
Небо рисуют мои метисы.
Небо танцуют твои китайцы.

Верую в небо, в котором - шашни
шпажечек птиц, раскаленных в - "дышат...."
Небо умеет коптить вчерашним.
Небо умеет скользить на лыжах

глаз, опрокинутых, как столицы
Чуждых Равнин и Холмов Утратных...
Тихо над армией краснолицых
хижин флотилия черноватных

мошек танцует: как в стенке - тени
перед затмением их - руками...
Верую в тихое откровенье
смерти их, в желто-лиловой гамме

мертвых святых, что следят за нами,
учат мерещиться и молиться:
небу с глазами казненной лани,
лунной потресканной черепице,

спелым крыжовникам туч, залитых
темным румянцем - от наших плясок
на изумрудных шершавых плитках,
вышитых втравь по земному мясу.

Яркая краска тускнеет. Стремный
всадник - Тень Боинга - режет вечер.
Стаи китайцев впадают в дрему.
Толпы Матиссов пакуют вещи -

в память лодыжек, скрещенных с мутью
теплой прохлады...

... как робкий хищник,
небо катает по кромке блюда
нас, суеверных, - и душно дышит.

исторически так сложилось, что я  совсем забыла писать тут какие-то слова, - ну, кроме тех, которые глупые и в столбик. не-делятся и мно-множатся.
а между тем, периодически "пробивает" на "поговорить".
о том, что, увы и ах, я принадлежу к виду бабус обычнусь, и дико хочется нового платья, фоточек, песенку и куда-то уехать.
о том, существует ли моя идеальная работа, о которой я всё больше начинаю мечтать: чтобы интересно и много-много ездить (не так, как чичас))
о том, что некоторым моим умным сотрудикам, оказывается, приходит в голову (куда-куда?) умный "мысль" прогуглить девочку из соседнего кабинета и рассказать о том, что зачем она пишет не-светлые тексты (где - тексты, а где - моя работа? и откуда родом "мысль"?)

все эти бла-бла-бла к тому, чтоб чудесным образом что-то материализовалось. ну иначе какой смысл озвучивать?


и рекламная пауза

  если сама успею, хи-хи

Пилика-дверь в созвездье земляник.
Петля и масло. И кирдык - снаружи...
Прижать кулак ко рту в тот страшный миг,
когда ты - страх, тошнящий насквозь душу.

Прогиб цветка не есть прогиб горы.
Боязнь себя не есть болезнь от бога...
Торчит порог из-под полы барыг -
ступи в него, как девочка - в бульдога,

как горсточка ванили - в чан с бельём,
как тропка - в лес оврагов и аидов...
Там зверь-восторг меняется теплом
с деревьями, а леший шепчет: "Выдам!"

Там чёрствый снег на грудках снегирей
лежит, как хлеб, - на рюмочках под мрякой.
Там ветер косолапо акварель
с небес снимает, словно с супа - накипь.

Там пишут, словно Анна Франк, дневник
грибы добра - в тюремниках кустистых.
И Осторожность - раненый лесник -
раскуривает превентивный выстрел.

...из-под полы...
Купи его - порог! -
чтоб задохнуться, перейти не смея.
И наболеться - на коня и впрок.
И перегнуться, сновно нитка - в змее.

И надломиться.
И в руке-совке
надёжном - до олимпа предающих, -
баюкать волю, как треску - в песке,
болеродящем и плевкодающем...

Из-под полы...
Он виден: от колен,
склонивших шеи, - до земли лежачей, -
порог в короне гноя и гангрен,
порог в пороке, кровь в объятьях ржавчин.

Нарывистый.
Наваристый.
Отврат!
Купи его! - за душу и пол-гривны...
Его в ломбарде маленький Пилат
руками закопченными отринет.

Его монашки даром не возьмут.
Его друзья советами затравят...
Ты вложишь его под рубашку, в грудь, -
как право быть судимым для забавы
правейших сил:
за жизнь и наготу,
за то, что с шагом дружишь шаг за шагом...

Прогиб цветка, саднящего во рту...
Болезнь собой.
Ресницы из бумаги -
прозрачные:
вот - раз - заходит свет,
вот - два - заходит свет, - сквозь домотканный
медяк.

И вдох - порог.
И страха - нет.
И земляника-звёздочка - в гортани...

речі, заскочені
часом - жонглером втомленим,
падають
й обертаються
на річища
та русла,
з яких ми всі
вийшли
після потопу
наших
тілесних
скафандрів.

квітка,
заручена з корінням,
перетворюється
на квітку-
заручницю сонця.

тіло,
занурене
в акваріум простору,
перетворюється
на фортецю,
вдіту
у вушко блискавки,
наче голка -
в камінчик.

когут
світанкових месс,
зарубаний
першим подвійним видихом,
перетворюється
на курку,
що знесла
яйце всесвіту
простісінько
у твої
долоні.

любий мій,
приречений бачити
біле - білим,
а чорне - білофарбованим!
зглянься
на ці потойбічні метаморфози,
що ми їх вилежуємо,
здибавшись
на одну тридцяту частку
спокою світового мерехтіану
зірок,
риб,
сутінків,
часу:

вони - прекрасні,
вони - химерні,
вони - речі,
навчені перетворюватися
одне в одне
волею природи,
взятої у полон
своїми ж
зеленими
пальцями.

лежиш.
думаєш.
місяць-привидень
спини моєї
перевертаєш
на місяць-річень.

і ріки течуть,
наче світанок -
в усмішку,
усмішка - в сон,
сон - у камінчик видиху,
видих - у жерло усмішки
на долоні
вдихів,
у кратер вдихів
глибоких видихів
усмішок
від долоні...

течуть та змінюються
речі.
ріки
змінюються
та течуть...

...голова - наче глек. Тільки денце поцупили-вбили.
Я не чула - я  ріки вливала і слухала воду...
Я сиджу і вивчаю іржавий розмочений килим,
і чекаю на плач, як на вбивцю, тамуючи подих...

А вікно - мов метелик, прочинений в світло собаче...
Мій розгублений Шерлок б'є в глеки, мов блискавка - в  вежі...
І роз'юшена музика крихтами-шкельцями плаче,
наче вколота місяцем сутінків лапа ведмежа.

Та - ні звуку - з розбитої глини, омитої смутком.
Та - ні зойку - із пастки кутків, де загублені тіні...
...крихти чаю ловитиму, наче на тріснуту вудку -
мертвих чайок, що висять в піску, на німім павутинні
із води-не-води...

Хто той чай пив, мій Шерлоку кволий?
Чи Офелії, Леді русалкові, вишиті в мряці
сріблом-мороком? Чи сновидіння - ворожі монголи?
Чи вуста мої - глиняний і відморожений панцир,

під яким спрага жити під чарами у павутинні
стін і спогадів тихих дрімає до справжнього ранку?
Чи будинки чужі, чи столи, невторно-людинні?
Чи потвори  чудесні, чи кобровий ковдри оракул,
він же - злодій і вбивця?..

Ти знаєш нарешті, хто злодій?
Хто покрав твої глеки і музику, й паззли, і пастки?

...мертві чайки кричать у болоті - брудній позолоті
рідини, що до кухлика липне, мов різаний пластир -
до губи...

Мій засмучений Шерлоку, хочеш ковтнути
цей підроблени опіум рік із іржі та заліза,
цей подрібнений пух мертвих чайок,
цю кригу,
цей лютень,
у якому застуду та мряку лимоновий лицар
не зумів подолати?

Мій Шерлоку, глеки молочних
і невинних шляхів - всі розтрощені... Пий, що лишили
безгорлянкові демони, вшиті в поранені ночі,
безобличчєві злодії часу...

Ти чуєш?
Навшпиньках
підлітає до світла метелик - і падає мертвим...
Пахнуть хлоркою чайки - й русалково пальці лоскоче
цей ненависний кухлик...
І тишу із чорного меду
ведмежатко нічне дряпотить язиком...
Й ситі очі
за вікном - мов ліхтарики темряви...

...дим...
Павутиння...
Голова - наче глечик, і Шерлок у пам'яті стухлій
розкладає пасьянс із потвор і будинків людинних,
із поцуплених снів і засушених тріснутих кухлів....

Мій задумливий Шерлок у глеці... Б'є шкельцями - в  скроні.
І знаходить всіх тих, хто минули в майбутнє -  нізвідки.
Й перетворює докази на причандалля стороннє.
І допитує привидів.
І заспокоює свідків...

Птица-случайность влетает в ладошевый дом.
Ландыши. Шесть и один. Подними его! Левой.
Хрупкой ладонью.
Ты знаешь, что значит - "ладонь"?
Лодка.
Лангета.
Лассо.
Леденец.
Королева.

Ландыши.
Ладо белесое.
Сны белены.
Соль цвета сахара.
Виолончель цвета волка...
Оголены - до души в седине... Мы - одни -
мелкие воины на запылившейся полке
тесячелетней войны за "едино-легко",
"свеже-весенне", "прозрачно и ивово" - в спальне...

В тонких пижамах из шелка бровей облаков...
В толстом бельишке из жесткой щетины кабаньей...

Чувствуешь?
Птица щекочет, клюется взасос, -
ландышеклювая, перьесекундная птица...

Что значит "птица"?
Встречание?
Раненый мост,
чтобы вдвоем в каменистую топь оступиться?

Что значит "топь"?
Топоча по брусчатке других,
прежних и будущих, - сердце стоптать, оподковить?

Есть только миг - ослепительно легонький миг
спрутосплетения снов и смешения крови.

Есть только "быть" - до того, что нам кажется, - "есть"...
Есть - только гравий в часах - и такой уязвимый:
страшно ладонью ладонь сжать, как тоненький лес
ландышей, пахнущих плотью - легко, уязвимо...

Но через дверь - не пройдут: так охапка полна...
Но через ночь не воскреснут - осыплются в вазе...
Птица-случайность в ладони горит, как луна -
в грусти, которая встанет, как пепельный Лазарь, -
бого-легко и чудесно.
И грянет: "ура!" -
метким укусам пустынь, и ослов, и уловок...

Что значит - "быть"?
Это, может быть, значит - "игра" -
в жмурки с собою, с утра.
Или, может быть, - слово.
Слово - и только.
Надрезанный ранко цветок
рваной губой, расцелованной нежностью всуе...

"Быть" - это небо, которое на поводок
девочка садит и тянет сквозь зелень косую
глаз омертвевших.

"Быть" - бита у мальчика в ру...
Вру! Это - ландыши в мальчиках, птицы - на ложках
нежности, в миг, когда с жизни седую кору
воздух кусает - и небо в седые ладоши
хлопает невыносимо-неслышно-легко...

И наш ладошевый дом для несбыточных радуг
тихо дрожит...

И ладонь совершает поклон:
трогает лоб
и лепечет:
"Мы - есть, правда-правда"...

По насесту земли, в белом лохматом чепчике
из облаков, слипшихся едкой паклей,
пронесла панк-цыпленка по чудесам-бубенчикам
девка-весна, бешеная собака.

Вылизала пушок, надушила клювушек,
выдрала из земли черству корку.
Долго смотрели деревья - болтливки-кумушки, -
как он сидел на веревках - ее закорках.

Как он болтал ногами, дрожал от холода,
как ирокезом страх на башке вставался...
Плакали ночи белым туманным золотом.
Щурили дни сердца и ломали пальцы.

Трубку курили болота в бородках рясковых.
Выли дороги - древние, словно боги...
Люди-медведи обоев малинник ласковый
лбами долбили в скучальных своих берлогах.

Все равнодушилось и набухало почками -
старыми, новыми, щедро и пустоцветно...
Ветер писал кудрявым наклонным почерком
птиц на прохладных щеках и губах рассветов.

Мир выдыхал красоту, как опасность - воины
света и тьмы, сплетаясь в клубок горячий.
Плакал цыпленок - в панике и агонии.
Выл, как на рынке в толпе - потеряшка-мальчик.

Слюни роняла собака - в коровках божьиных,
в хрупких хрущах, в малиновках чувств и нежнях...
Птенчик научится позже за яйца пошлины
передавать апостолам царства шершней.

Птенчик научится в суп, да из супа - в полымя,
в "кукареку" будильников серых будок...
Будут трактаты о счастье в хлеву и голыми.
Будут сонаты яблочным попкам уток,

самбо с дождями, сомбреро кошмаров-спрутиков,
сальность яично-куричных философий,
страх перед "скользко-ой" вместо "боюсь-но-круто-как",
страх перед лишним зернышком в чашке кофе...

Знала собака...
Неслась, словно небо - с привязи -
в ночи из нычек мудрейших безумных крезов...
И задыхался от счастья с плакучим привкусом
желтый цыпленок под вздыбленным ирокезом.

Я - плоть от плоти дерева без сути.
Я - парус пара.
Я - уста воды
в китайской вазе,
где дышать - паскудно:
не воздух, а - песок...
В песке следы
птиц солнца,
рыб луны,
отрепья ветра,
зверей алмазных в венчиках охот...

Горит песок - как красная карета
закатосмерти - год из года, год
из грота "Вечно"...

Пепельные мухи...
Дымит везувий горла.
Тлеет рот...
Я - плоть от плоти здания "Разруха":
у стен - бульдозер, словно чёрный кот,
кусает коготь, лижет ветер сизый,
щебечет реквий топливом пустым...

Лис солнца, улыбаясь монолизно,
на тучу опираясь (на костыль
из грозотуч), глядит в меня, как в зерка..,
как в зека,
как в ацтека,
как в приют
для бликов...
Топоришки дождесеков
лекарственно-убийственно поют...

Поёт хрусталь от поцелуев пыли.
Поют пионы в пене душных мыл -
в китайской вазе...

...как меня любили!
душили как,
доили как...

Лепил
огромный Некто глинушки в стекляшках.
Парили мухи - вороны! - орлы!

Я - плоть себя в себе,
как бес - в монашке.
Я - пыль себя.
Я - рукоять метлы:
мету, мету, - плоть плоти, суть не-сути...


Остался лишь задрипанный трофей
какого-то невиданного зуда:
так занавески брошенных церквей
щекочут беса,
так щекочет кожа
тритона,
так песок шершавит вдох...

Я - плоть от плоти древа "Осторожно".
Я - ваза для трёхлистовых тревог.
Я - фаза задыхания песчаным
бураном, приливающим, как кровь...

...кровь остывает, как стеклянный чайник -
в руках-ожогах сонных поваров.

Вдох остывает, словно раб - в петельке.
Сон остывает, словно сом - во рту...
И вот я - ветер в тёмной колыбельке.
Гоняю облака, как сердце - ртуть.