…и вскрывали её анатом-массад

и паталого-пуаро.

на косынке её – гефсиманский сад,

а в горбу её – ватерлоо.

лейкопластырем кашель прихвачен к го,

и желудок её – как пустынный холл,

на холмах её – олухов-лопухов

отпечаточки каблуков.

и плюётся моссад, пуаро молчит,

чешет крылышки серафим.

кто стрелял в эти глазки-из-алычи

холостыми из хиросим?

кто колол ей в язык буквы «жопа», «жуть»,

кто подрезал, как птенчика, парашют,

кто, сумев разобрать, не сложил в манты,

оригами из наготы?

полежи, родная, медузой, в гной

косметичкой распахнутой, из кино

самым страшным кадром, пробитым дном

на коралле, на трупике бородой,

дисконнектом на пластиковом столе,

грудой глиняных черепков…

неприступен твой кукольный мавзолей,

требуха все – без ярлыков:

ватерлоо, нагасаки, шамз-элизе,

между ними – бесшовный шов

и червяк, царский выкидыш елисей,

что тя вовремя не нашёл.

… отщипывают фонари хвосты,

и месяц щёки разъедает хлоркой,

и темнота фольжинками хрустит

в патоном кулинаренных подпорках,

и ящер под автошной шелухой

ореховой небрежно лущит смоги,

и ты сигаешь в тину головой –

не в омут! – мой по-детскому высокий,

по-девичьи трусливый – и, спасён,

уходишь, уползаешь в свой манежик…

патон маршрутным рёвом чешет сон,

отхаркивает ящер жижу пешек.

я глажу его кешью – цоки-цок.

мы оба знаем кастингов сезонность,

и горечь недостылых леденцов,

и плеск воды за три-девять бессонниц,

и ладаном – сопенье псевдо-лад,

гимнастику, застывшую в бетоне…

и то, что наши жертвы крепко спят

и никогда, счастливцы, не утонут…

выхожу на палубу/балкон - красивая чернота и месяц в ней, такой не-чернильной, такой синеватой, такой красивой. и огоньки на мосту патона, и огоньки под мостом, и блики на воде, и всё так предпразднично и широко, и ощущаешь себя там маленькой частицей, крупинкой, и это - почти счастье... а у тебя - сгусток эгоцентризма, и непонимание того, что весь мир не будет кроиться по твоим лекалам, и непонимание закономерностей этой жизни, и взгляд, не замечающий подпорок мостика - я тоже не вижу, на чём стоит мост, но знаю, что на чём-то стоит... в этом мире нет места детству - разве что только часой квинтэссенции детства, мы все связаны бликами-верёвочками, у нас у всех есть свои подпорки, и они - это не наши желания, не одни только наши желания.
мне кажется, что всё раньше было не с тобой - ни 4 утра, ни смех в маршрутках, ни отсчёт дней, - всё было где-то там, где существуют подпорки и где на воде встречаются световые пятна. пафос того, что "больно", аппеляция к эмоциям и каплям на щеках - этому не верит не только москва, этому не верит ни одна точка этого шарика, ни одна человеческая точка. строить сложно, ломать просто - прописные истины, теоретика - но ведь каждый пытается что-то строить, почему бы не заметить это?
отношение не держится на словах и порывах, не решается за счёт переадресаций скандалов, не, не и не. и люди не перекраиваются, они - не ткань. глупо надеяться на то, что из пластелина сам по себе вылепится чёртик нужной формы, говорящий нужные слова, поглаживающий только по шерсти, плюющий на всё, кроме твоих желаний. сколько же раз нужно споткнуться, чтобы научиться этому, а? или некоторым это не понятно?

чем дальше, тем больше понимаю, как хорошо плыть, и как хочется, чтобы можно было знать, что если что - поддержат, возьмут за шкирку - и я подтянусь. и что вытягивать - "не женская работа". да-да, это всё потому что я лучше плаваю -в буквальном смысле, конечно.

на балконе хорошо.
там огоньки, которые принимаешь такими, какие они есть. не перекраивая

… за белой дверью с хвостиком рогатым

гуашьный мрак бормочет в мегафон,

и яблоня растёт из-под кровати,

как будто бы на вате – хлороформ.

собаки в клетку воют от наркоза

на влажную луну, разинув пасть;

к земле, где ледовитый франц-иосиф,

плывёт ковчег, чтобы с земли упасть:

колышется зверьё креветной тучей,

теряет стол залитый бромом лён,

роняют карты (не пошли, поручик!)

урод-циклоп и душка-орион –

им белый свет давн’операционен,

зелёный лёд – как водоросли, сух…

они мне – близнецы.

мы вместе тонем,

пытаясь выплыть сквозь наркоз на слух.

да вот – куда?

на площадь в дамо-метр,

гол-на-король, нептун-на-высоту?

к ребру монеты, где пророс бессмертник

сквозь гесперид в заброшенном саду?

я пью слезу днепровского причала,

мой каркадэ ревёт, как крокодил.

и дверь, ещё не белая, качает

ручным хвостом, предчувствуя тротил

того – давно не сказочного – рая,

сбежать откуда – разве одурев –

в смирение мычащих санитаров,

в галдящий амазонский медгарем…

когда я была маленькая, то уже месяца за три до начинала укладывать в голове что-то типа wish-list , а потом ежедневно озвучивать-напоминать, доставая окружающих. сейчас я понимаю, что материального списочка у меня нет, и даже быть не может, несмотря на все как бы "за". и что нематериального тоже не может, потому что ... да просто что могло бы в него войти? желание повернуть время назад - да, год назад отсчитывала дни, и дело было не совсем в днях. желание адресных штучек-дрючек-посвящений, да ещё от тех, от кого хочется - бесперспективное желание. желание ...ммм... ещё одно - так и не у кого, и нечестно, и, опять же - unreal, такое красивое на звук слово и такое безжалостное. ну а что ещё может быть?
не знаю.
и не жалею об этом - такая редкость...

хочется хотеть фломастер. заштриховать - и считать будним и обычным.
впрочем, можно попытаться и без фломастера.
хотя обо всё говорить рано. 11 - не 90, но какое всё же дество....

Я назову это полем чудес. Или чумом мудацтва:

когда ладони связывают не простыни, а полчища викторин,

и каждый гусь, очутившийся на сковородке датской,

тем временем выгорает по самую задницу, как неспасённый Рим.

Когда «л», перемолотое с перцем в квадратной ступе,

теряет ребро и остаётся одна наклонная – на мели.

А один задаёт вопросы.

А у второй – ступор.

И ни сотая мировая, ни онлайн-военная волшебные не помогли.

И они всё думают, решают, кто будет с-верху, кто – в-низу,

и однорукий бандит под облаком давится пригоршней всуе выпущенных секунд…

А всё так просто-просто: оказавшись в зубах границы,

нужно сказать ей, кто ты – снег на варежке или варежка на снегу.

Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы. Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве

тестомания, угу(

Знаете, в нём живёт виселица. И это – джаз...

Ночь, прижавшись к крыше женщиной-снайпером,

снимает трусики с экспансивной пули «сейчас»

и делает вид, что окна его заперли.

Харизматичный пластик, будто лукавый зверёк,

выгибается в его пальцах, как плёнка – в фильме.

Женщина-снайпер обматывает чулками курок

и отказывается поднимать веки любимому Вию.

…на его омут клюют бесклюво, на

его плавниках уютно, как на пружинах.

По его позвонкам проплывает, как сом, война… –

но шлюшка-снайпер отвлекается на какого-то джинна.

Знаете, доехать к нему – преждевременно поседеть.

Верите, остаться с ним – попасть в криминальные хроники…

Скрученная в его аквариуме восьмёрка-сеть

жадным ртом тянется к харонам хароновным.

Перемигиваясь со снайпершей, будто бы крикет – и газ,

пропуская сквозь жабры попавших под его утренние аресты,

он разгоняет на внутренней виселице задорный джаз –

каждый, услышавший его, – воскреснет.

с ума сойти.
в последнем так наз. тексте была опечатка.
и вот судя по реакции, я не могу понять - оставить так, как было, или исправить? прижилась она - или все читали с опечаткой и понимали, что имелось в виду?

/я в потере(/

кто-то знает, чего я хочу, а?

Плевки прохожих. Раненный асфальт.

Всплывают в лужах «Хай. Не спиш? Шо робиш?»

… Я отрываю штопором себя,

Пытаясь доказать, что я не робот.

Скринсейвер лба негаданно морщит.

Морпех печёнки просится на выгул.

Мои мужчины в предсердечной ржи

Моргают выразительней калигул.

Свистит под салом стосиничный суп.

Сто первой клюв распят на мышеловке…

Зюйд-вест сдувает моль, как стрекозу,

Задрыхшую на мячике из шёлка.

А ниже – чип, без дейла, но с дайл-ап –

Встаёт, как Лазарь.

Падает, как Пиза.

… Я отвечаю, что идут дела.

Ты счастлив избеганию стриптиза, –

О птичка сто вторая, – отпустить?

Чуть проще – спьяну, батарейку вынув…

Плюю в очки с диоптриями «спирт - »,

Бессильны превратить тебя в павлина.

я, кажется, разучилась любить и помнить,

умения дорожить омертвели дрожжи.

кран в ванной качает мордой – понурый пони,

крадётся тепло по трубам, как жара сборщик,

и голуби – под окно – на галдёжный саммит…

а в голосе нашем – влажность из твёрдых знаков…

давай языком о язык истерить-сусанить,

как спинкой о клетку – блохастые обезьянки.

пусть нам подадут грамм слюны и бельё на вырост,

которым – не чокаясь, но брудершафтя порознь…

а крысам – титаник, где в трюмах – соцветья сыра,

а мне – амнезию и на бедре твой волос

по битым стёклам, по липким в осинку ульям,
под небом мало-расстрелянных медвежат
ты ходишь на чёрно-ватных полуходулях,
но осы в пятках целующе дребезжат.

ты носишь девочку - тоньше, прозрачней клона,
с малиновой челюстью, твёрже гранитных спарт,
но где-то между печерском и оболонью
ужи джипые играют тобой в бильярд.

ты носишь каски и кассовых каскадёров
огромные пустоглазые черепа,
но к ним, как рог, проросла до мозгов гоморра,
и ты несёшь её за собой, рапан.

а медвежата жмурят квазары-бельма,
алоэ-дула скалятся из бойниц...
на синем змее компании "тётя сельма"
летит малолетний смертник из роты "нильс".

летит - в перьевом костюмчике, тучи кружит -
смотри, завидуй - куда тебе до него?

... и ты трясёшь чекушку, как погремушку,
и стая нильсов берёт тебя под конвой...

Доброе утро, вычеши мне заскоки,

да набери меня наизусть с похмелья –

как телефонный номер, как банку сока,

как полведра песка для пушистой ели,

как десять пЕтель (петЕль?) – на голяк-пуловер,

как десять светлых в киоске – под мышку/крыску…

Твой пеленгатор моих пиленгасов ловит

палочкой-рисинкой – будто искристый рислинг,

коныком-прыг-коновалом, конём педальным,

курсом, в котором – все-кроме-тебя и иже..

Утро, ротастей руты и шире талий,

вяло лохматит тебя по лиловым шишкам.

Я лиходею с котом, я ялтею ( в боинг?),

Я маргаричу, упырю – до торквемады…

… утро.

Аквариум.

Ил.

Пиленгасы с кровью.

Если зажаришь – взлетят, но не жарь, не надо!

Можешь поплыть на них в танго по риббентропу,

можешь лететь на них в трубки, а лучше – в люльку…

Рыбы плюются рассольническим сиропом.

Рыбы устали в ладонях безжабро булькать.

Рыбы устали пылиться в минтрансных списках.

Не пеленгуй мои пилы, мои курилы!

Я не из тех, кто готовит другим сосиски,

Я – из танцующих свинги на жарком гриле!

Утро рисует души в отельных чащах.

Кошки таранят салфеточность на коленях.

Бьётся чужая плотва в разномастных чашках –

скользких и незнакомых, как всё – в похмелье…

Чуть крепатурит сорвавшийся с ляжек космос,

чуть наизустит вечер, но к чёрту – память!

Я узнаю тебя в каждом простоволосом,

в паспартокрасной фауне, в бритых фавнах…

Рыбы, суча плавниками, взрывают тару,

утро, икнув стыдливо, сигает с крыши…

Ты, в унисон ко мне, спазмом артериальным… –

дышишь чужими лёгкими.

Дышишь

Дышишь…

люди, я вас люблю

а вы меня?

не состояться ни в чём. осознавать ничтожность и свою же себе опасность. самозамуровываться от самой-же-себе опасности и сомневаться, не лучше ли позволить ей тебя добить. забывать о всей этой дрянной лабуде, потому что страшно, и страшно другое, и вообще самое-самое, что ни есть страшное - это ждать. чем больше ждёшь, тем больше мыслей, что не дождёшься. мысль невытеснима. и это - страшно.
и вот когда на этом фоне ты понимаешь, что слить воду некуда, что все подходящие сосуды где-то вне зоны доступа, а в не совсем подходящие как-то и не решишься, начинаешь кружить вокруг себя, расчёсывать вот это самое "ждать", ловить зубами хвост, которого у тебя нет, и проговаривать это всё себе полувслух - проговаривать, и отвечать на всё, что просто едет крыша.
и на этом фоне понимаешь, что не остаётся сил на то, как можно было раньше - то ли трудности, то ли сталость, то ли разочарование.. и вот хочется попросить: ну чёрт возьми, ну переубеди же, разубеди, что мне это только кажется. но - "никогда ничего не просите". я не прошу. не придёт само =- значит, не надо.

так можно сбиться с 23 на 24.
дурацкий пафос.

*

я становлюсь спиной к своему зрению

я становлюсь стеной к своему воздуху

жизнь хороша как шестой лепесток сиреневый

смертным компостером

дверь закрывается

пальчик сквозит в щёлочке

у мокрожилий мелкий озноб от насморка

я становлюсь голубым лицом сволочи

плачущим

пасмурно

паспортом

я становлюсь

жековым

я становлюсь жжением

сжатием

я становлюсь

к токовому дрожанию

черви с землёй

солнце с водой

женятся

солнце моё

ужаль меня

*

а когда труба жалит в губы, то сохнет мёд

а когда пчела жалит пальцы, ткань мира – шерсть

а когда сам себя, то не чувствуешь, что ты мёртв

и в окне не спектакль, а шторы последний жест

а когда не жалеешь, никто и не жалит – сча…

а когда благодарствуешь, кормят, как саранчу

и личинки тьмы на губах молоком рычат

и ползут к зрачку

*

на зрачках – полсолнца и вязаные колготки

стол в дверной проём дрожит-каракатится

быть бы маленькой, когда глазки весь мир щекотит

как чудовище – нетронутую красавицу

на зрачках – татуировка «созрела, вышла»

на атласной попке – синенькая рванина

это мать роняла-крутила тебя, как дышло,

шестибранная чушеистая серафима

сыр очаг, декабрист-картофель, жареная селёдка

ржавый рот в замочную выдышал письмена

а в зрачках – океан

жжёт желток надувную лодку

да у матери раздувается седина

то лишай на отбитых почках

то ли шаль на пробитом боку

жуй харон надувной песочек

я другой куплю хомяку

поднимайся с разлитой пищи

уноси моих блудных рыб

напиши мне что только выжил

на и-мэйл /полукрестик скрыт/

не пиши лишь как вёл животных

на размыв ли разлив роси

раздевал потерчат как воду

розовея гранатой фарси

чужеземец в степях семаргла

хлипкий евнух в глазах моран

поднимайся

вот бинт

вот марля

белый выход сквозь чёрный кран

проглотив полиглотность смерти

из портвейно-пандорных скрынь

на миганье твоих конвертов

отвечаю надрывно «сгинь»

и бегу из норы на солнце

но доносит мне каждый парк

как в макдональдсе плачет моцарт

по идущим в могил биг-мак

и не знаю зачем спасала

и за что скалишь зубы мне

то лишай на топлёном сале

капля крови на простыне

… и обрыдли коробки, и корка кровати коробит,

и боязнь, что, мол, падала в сказку – встаю в лопухах…

Я иду по рукам –  акробаткой – в столичный  суп-тропик –

пригубить зеленушно-клубничную кровь фейхоа…

Эти странные ягоды в тон аргентинским -рагваям,

параллельным орбитам немым… да колготкам под стать.

Я иду по ножам, хоть не нужно мне яблоко рая –

хватит «сливы» из brazil gorillas палящих гестап.

... а ветра – на годэ, а воронегодяи – на компас,

голубьё триревниво – на крышу, что – вскачь на совке…

Здесь не пахнет клубникой, здесь пахнет «проникнуть» и «топлесс»,

и слюной, заселившей все точечки на языке.

Подворотни, где каждый жигуль – это плачущий мальчик,

накипь терпких ночей без укропо-«кинзай!»  петуха…

Я пошла по рукам, как бутылка с горчащей заначкой,

как заманчивый в меру б/ушный щенок чихуа.

Протяните мне руки – я снова сбегу от конвоя!

Завяжите мне губы – скромняги, не сможете – грудь!

Я сбегу из коробки, отставив чуть целым второе!

Фейхоа, фейхоа, где ты водишься, глупенький фрукт?

Салютуют троллейбусы, искры пиная рогами.

Зачерствелый рогалик спускает по мэссаджам гнусь…

Я усну и увижу свой спуск по чужим волосатым рукам – и,

фейхоа, я боюсь, что проснусь.

 сколько километров хрена осталось у полосы...
вопрос, однако, риторический